Из времени мы будем

Аллюзия - достойное вооружение сноба. Хочешь понимать то, чего не понимают другие – говори на перроне, перед вагоном поезда: «Владыко, час суровый настал», - и один радуйся тому, как элегантно обозначил, что вот-вот отправится состав, а ты вместе с ним. Попадется на сотню слушателей один, который почувствует Булгакова, улыбнется умной улыбкой – так ему и руку пожать не стыдно. Сноб умеет признавать своих, а над скучными сегодня-мальчиками и сегодня-девочками поглумиться весело – аллюзии тем хороши, что ты издеваешься-издеваешься, а тебя не понимает никто.

Ведь правда, и сам чувствуешь себя дерьмом, когда с десяток раз за главу вынужден читать сноски вроде «Вероятно, автор имеет в виду первую книгу Хебдиджа» - полагается-то довольно кивнуть головой и пробормотать: «А, Хебдидж! Ну кто же не знает старика Хебдиджа?», а ты делаешь морду ящиком. Провалился ты как читатель, хлопнул тебя Хоум по лбу, а тебе тоже хочется кого-нибудь подловить, крикнуть:
- Да о чем с тобой вообще разговаривать, если ты не понимаешь, что Портрет художника в щенячестве одним только названием – уже аллюзия Джойса?!
Сноб должен уметь обижать, и тебе, уязвленному чертовым Хебдиджем, хочется мести

Пишу дурочке-однокласснице на какой-то идиотский вопрос:
- Чего от меня ждать, если я sybarite with writing problems?
Она отвечает так, будто в английской связке внутри русского предложения нет ничего необычного, поняла она все, просто нечего такие ясные вещи еще и разжевывать.
Сижу и радуюсь – ну кто ж еще, кроме меня, вспомнит записки Брендана Биэна, тем более кто поймет, что я жалуюсь на жуткую лень, которая для меня как для него алкоголизм.
Никто не поймет.

Женя, ты была права, но все же – с Биэном и сибаритством – одиноко до безобразия.

Музыка – один из главных элементов, составляющих загадочное deeply personal, часть меня, скрытую от постороннего взгляда. Мне очень тяжело рассказывать о любимых артистах и стилях: по-моему, я краснею, когда малознакомые люди спрашивают «Что ты слушаешь?». Я отчаянно пытаюсь оставить собственные вкусы в тени: мне кажется, что некоторые песни говорят обо мне гораздо больше, чем десятки слов, полные вранья и фальшивого восторга панегирики и самоуничижительные монологи.

Исключительное постоянство в пристрастиях, свойственное мне в жизни, превращает меня в верного слушателя - с огромным трудом доверяю себя незнакомым артистам. Однако среди всех свойств музыки – забыв об уникальной способности разжигать в сердце человека фимиам страдания или заставлять радоваться непонятно чему, создавать настроение, не сказав ни слова о мощнейшем инструментарии воздействия на чувство прекрасного – я особо выделяю взаимосвязь музыки и памяти.

Иногда достаточно буквально двух аккордов – ты переносишься из прикованной к динамику реальности в прошлое, сплетенное из сотен деталей, среди которых обнаруживается и музыка. Песни – закладки, которые мы – небрежные читатели – оставляем по мере прочтения собственной жизни.

Музыка – партитура для наших чувств: задавая тональность и ритм воспоминаниям, она определяет, когда должны вступить эмоции, сколько тактов продлится пауза, сведется ли пылкая мелодия в трезвую доминанту.

Прошлое лето в графстве Сассекс было очень теплым: в один из дней наблюдался абсолютный температурный рекорд за всю многолетнюю историю наблюдений. Мой друг jellido, его брат и я – мы трое жили в студенческой общаге на севере Брайтона. У каждого из нас была крошечная комната, кухню и ванную мы делили еще с несколькими джентльменами и юными леди. Моя келья оказалась совершенно не готова к погодной аномалии: окно над кроватью лишь чуточку опускалось, открыть его было нельзя – каким-то непонятным образом в механизм был встроен замок, ключа к которому не оказалось ни у куратора группы, ни у сотрудников общаги. Восемь квадратных метров, страшная духота – камера над тюремной кухней, именно так я и думал.

Однажды вечером, обнаружив, что спать в этой комнате никак нельзя, оставил дверь открытой, устроил сквозняк, который – слабый, едва заметный – играл со шторой, как сонный котенок. Вышел на улицу, сел на траве, включил музыку – лубочная переработка космических идей Боуи, очень милый Astronaut Duran Duran.

По ночам, выглянув из окна корпуса, можно было видеть толстых кроликов, бегавших по траве. Оказавшись на улице, сделав музыку очень тихой, я – закрыв глаза – слышал, как глухими ударами отзывается топот жирных, потерявших совесть и стыд животных. Лишенные смущения, они подбегали ко мне, не решались подойти близко, но совершенно не стеснялись моего присутствия.

Через несколько минут я почувствовал, как кто-то треплет мои волосы. Открыв глаза и обернувшись, увидел перед собой свою чешскую одногруппницу Аниту.
- Don’t you try to get in touch with the spirits? – спросила она.
Анита села по-турецки и нагнулась чуть вперед, изображая меня – правда, вызываю духов.
- No, I’m concentrated on the aliens.
Мы долго болтали о всяких глупостях. Кажется, я пообещал ей, что если русские танки найдут себе дело в Чехии, я непременно запишусь в часть, и когда она услышит на улице Швайнгрова – у меня остался адрес – лязганье гусениц, может не сомневаться, из башни скоро покажется моя голова в очаровательной армейской пилотке.
- You’re so funny!
Акцент положительно сводит меня с ума. Французский носовой ставит меня на колени: при всех эти «аус» и «омм» вместо «хаус» и «хоум» я совершенно теряю голову. Иногда в обожаемом предмете нужно найти некий изъян – именно несовершенство способно придать чувствам жизненный, а не религиозный характер, любить не за, а вопреки. Слепое восхищение, канонизация образа – прелестные эстетические сентенции, совершенно не пригодные для использования в реальной жизни.
Именно поэтому, мне гораздо проще обходиться с забавным чешским и ровным, как немецкий автобан, польским – я люблю их, но не так возвышенно, как тот сумасшедший, слегка небрежный французский.
Анита красивая девочка, но красота ее чересчур объективна: она соответствует многим клишированным образам, но никак не отвечает требованиям моего субъективного видения. Она сказала, что очень любит Duran Duran. Мы немного поговорили об альбоме Astronaut, которого, как оказалось, она не слышала, а потом – я взял правый наушник, а она левый – слушали Nice.
“There’s nothing better than be with you,
I’m feeling so nice”
Я был безумно влюблен. Молескины, исписанные черновиками страстных писем и чуть корявыми стихами – плохая поэзия рождается от искренности чувств, - образ абсолютной женственности в голове. Жизнь влюбленного – перманентная реминисценция. Капли дождя на стекле выстраиваются в имена, номера автобусов напоминают телефонные номера, слова песен напоминают о прошлых и возможных будущих разговорах. Я пребывал в этом прекрасном состоянии.
“There’s nowhere better than here with you,
I’m feeling so nice”
Я думал над этими простыми словами. Here – это в Петербурге, рядом с девочкой, являющей собой ту самую субъективную красоту. Смирившись с тем, что моя любовь к ней была похожа на поклонение французскому акценту: языческий мистицизм, трубадуры и рыцари, хранящие платок своей возлюбленной, - я бросил искать изъяны, перестал строить свое вопреки. Слова в моей голове, суетясь, вставали в страстные признания, я, кажется, уходил в сумасшедший романтический штопор.
Анита повернулась ко мне, чуть наклонила голову, стремительно придвигая свои молодые чешские губы к моим – губам потенциального русского танкиста. Неожиданно разум разрезала мысль, которая и сейчас очень меня интересует: мне открылось странное, сакральное неправильно, с которым я не мог поспорить, против которого у меня не было доводов. Как будто все условные алгоритмы жизни, все системы и совокупности – всё исчезло, осталась только таблица правильности, которая и будет вести меня, как далекий маяк. Невероятное ощущение – ты вдруг понимаешь, что у тебя есть четкая шкала ценностей, свое представление о да и нет, о справедливости. Просто волшебство. У меня закружилась голова - так все это было странно.
Я немного повернул голову – подставил щеку.
Заклинание оставило меня.

Сегодня утром случайно услышал Nice. Вспышка – мне кажется, что я вновь понимаю слово правильно; свет гаснет – я ничего не знаю, как и прежде.

Временами мне кажется, что в прошлой жизни я был убийцей, насильником или - в лучшем случае - кустом, который, привлекая насекомых цветами, бессовестно их - невинных - пожирал. Иначе как объяснить тот кошмар, который разыгрался на днях?
( сопливая рефлексия )

Дорогой дедушка Мороз,

Прости, что пишу тебе не в декабре как все дети, а в октябре – выпендриваюсь, подчеркиваю свою индивидуальность, намекаю на уникальность случая, прошу особо внимательного рассмотрения. Я знаю, дедушка, ты таких не любишь, ты учишь смирению, терпению, говорят, в средние века ты даже был жесток в прививании культуры хорошего поведения детям – прости, пожалей, помоги.

Дедушка, я отчаянно пытался любить людей. Давил в себе ростки индивидуализма, улыбался, признавался в любви, жал руки, целовал щеки, говорил «Что ты?» и «Неужели?». Но они, собаки, все понимают, тонко чувствуют, живут по Толстому – все чувства взаимны – видят, что я вру, отчаянно меня ненавидят.
Врал, виноват. Дедушка, сделай меня честным.

Они не видят во мне своего. Смотрят на меня, как на юродивого - безобидный, светлый, беспомощный.

Страстная любовь – швейная машинка: иголка, за секунду успевающая пронзить ткань и выйти прочь, скрыться, подняться над, - иголка то любит, то нет, то любит, то нет. Такая она, страстная любовь – корабль, попавший в шторм: его качает, с левого борта на правый, рояль ездит по палубе, гремят хроматические тона, мы не слышим друг друга, эта чертова музыка заглушает наши голоса, перекричать – нельзя, показывать знаками – никак, дождь стеной. Живем: никогда, никогда, не сможем понять, объясниться. Рояль на левый борт – любить, рояль на правый – ненавидеть.
Я искренне, страстно любил, любил-ненавидел. Превращаясь в стеклянную колбу, в которой варятся мои же чувства, исчезая, я страстно любил. Мне не хватало мудрости что-то скрывать, о чем-то молчать, мне не приходило в голову зачитываться любовными романами и Дейлом Карнеги – мифологизировать и поэтизировать самого же себя.
Дедушка, был таким дураком. Сделай мудрым, не умным, а мудрым.

Дедушка, прости, пожалей, помоги.