Из времени мы будем

(Арчи и Агата, ноги этой истории растут из недавнего поста Chelsea Lovers - [Х])

Утром обнаружилось, что медовые с янтарным блеском локоны оказались не порождением ангельской природы, но пошловатым парикмахерским этюдом: у корней, где краска начала отступать, ее волосы напоминали цветом грязный асфальт. Она лежала рядом с Арчи. Он ненавидел и ее.
И чувствовал себя поруганным. Его священная корова пропала, знамя вчерашней страсти порвано, изгажено похабными надписями пьяных солдат.
Нежно поцеловав ее в лоб, пробормотав невнятное "сволочь" себе под нос, он ушел в душ.

Вернувшись, обнаружил ее спящей. Он хотел назвать ее солнышком или звёздочкой; принцессой, на крайний случай - приторно, гадко, сладко до горечи. Звездочка - самое блядское слово в мире.
Посмотри в небо, вот она, висит - сияет для всех, кто может поднять глаза. Способность видеть формирует платежеспособный спрос.
Ты ей взгляд - она тебе свет.

Открыла глаза.
- Ну, здравствуй, - сказал Арчи.
Она спросила, почему в душе он поет женские песни.
Арчи не знал, что ответить. Задумался, отыграл бравурно:
- Пытаюсь постигнуть запретное, киска. Мне ведь не быть женщиной.
- И зачем тебе это?
На первый взгляд, дурацкий вопрос, вербальная карамелька - занять рты собеседников бессмысленной артикуляцией, лишь бы не молчать.
Сложный ведь вопрос, если приглядеться.
- Ты знаешь, человек никогда не представляет себя самим собой. Когда ты пытаешься составить в голове картину «А если бы», тебе совсем не хочется видеть себя тем, кто ты есть. Там, в мыслях, у тебя скрытый дар. Или миллионный счет, который дожидается тебя в альпийском банке. Какой смысл играть в себя?
Арчи, пытаясь сохранить форму диалога, взял паузу, для того, чтобы его собеседник имел возможность как-то отреагировать. Молчит.
- Так что эти женские партии лишь попытка почувствовать другого себя.
Ему было стыдно признаться, что в музыкальной школе его не брали в группу, где пели мальчики: слишком высокий голос.
Арчи привык петь женские партии.

- Арчи, мой милый, когда же ты будешь готов? - кричала Агата, бегая по прихожей в поисках пары туфель.
На втором этаже, в маленькой ванной комнате, Арчи смотрелся в зеркало: поправлял воротник, наклонял голову то в одну, то в другую стороны: приглажены ли волосы, не торчит ли где-то глупая прядь.
- Арчи, скорее же!
Агата искала билеты - в сумочке нет, на столе нет, ах, вот же они, в кармане пиджака Арчи. "Слава Богу" - прошептала она и, раскатав несчастный "р" в имени мужа, опять крикнула:
- Арчи, в конце-то концов!
Он спускался по лестнице, насвистывая какую-то джазовую мелодию. На кухне радиоприемник весело трещал рождественским концертом: ведущий как раз просил у Господа счастливого года для всех слушателей.
- Ну наконец-то, сколько можно тебя ждать!
Она стояла у двери: билеты в ладони, на голове шляпка. Платье в мелкий горошек, туфли с игривым бантиком на носке - чудесная тридцатилетняя Агата.
Арчи выстрелил дважды.
Агата лежала на полу с несвойственной для нее неловкостью: она, бедняжка, не успела еще раз посмотреть в зеркало и заранее подумать, как ей стоит падать, чтобы не испортить прическу.
Арчи вытащил из ее чуть ослабевшей ладони один билет.
- Буду поздно, дорогая.
Радиоприемник разразился громогласным, как колокольный звон, хохотом.