Из времени мы будем

- И что же мы теперь будем делать?

Я не знаю. Колотят часы в прихожей, на кухне свистит чайник: старый, бабушкин чайник. На этой квартире у нас нет ничего, только чужие вещи и две моих книжки: хорошая и очень плохая. Здесь ужасная ржавая ванная, когда я пытаюсь в ней мыться, я сгибаю пальцы ног, чтобы вставать в нее не полностью, а как бы с оглядкой - вдруг я стану такой же ржавый. Мы бываем здесь редко: я живу на другом конце города, ты - где-то еще дальше, там, где я никогда не был. В квартире-сталинке (ты придумала называть ее сталинка? или я?) мы впервые остались после чьей-то вечеринки. Выхода не было, мосты развели, идти не к кому, я тогда сказал: есть бабушкина квартира, там миллион лет никто не живет. Мы приехали сюда в четыре утра, и я вспоминал долго секретный танец - открывая верхний замок, нажать на дверь, мне пришлось на нее почти упасть, потом вторая дверь, тот же танец. Ты тогда очень смеялась - помнишь?

- Давай так: как будто бы я ничего не говорил. Сейчас я выйду в другую комнату и запишу очень старомодно на кассету то, что должен был тебе сказать. И спрячу эту кассету в Сибири. Потом будет видно.

Окна другой комнаты выходят в очень тихий двор. Идет снег, монотонно лает собака. На стенах старые фотографии: пес, который умер двадцать лет назад, бежит за лисой. Собачья лирика не в тон. У меня портится настроение. На улице кто-то чихнул. У меня гудит почему-то затылок.

Диктофон на подоконнике. Я говорю несколько фраз вслух, чтобы убедиться немного в себе - шалтай-болтай, конница: я не помню сути, поэтому получается набор слов по мотивам. Записываю.

У окна было холодно - синели даже руки. Когда я выключал диктофон, не смог сразу найти нужную кнопку: руки дрожали от ужаса. Ты самая прекрасная девочка из всех возможных, и мне нужно дышать в два раза чаще, когда ты рядом, потому что, боюсь, иначе я могу задохнуться от восхищения. И я полюбил тебя совершенно неожиданно, когда ты улыбнулась какой-то глупости - мне стало страшно, я ничего не понимая, случайно и сразу, выпил стакан очень горячего чая. По-моему, я даже что-то себе обжог. Я ссылался на мистику русского духа в середине, но мне пришлось это перезаписать: звучало уже почти комедийно.

Ты давно уехала, и начинался рассвет. Я поставил чайник и дождался свиста: именно им я хотел закончить запись. В ту ночь мне снился осенний лес. Я ел каштаны и думал о тебе.

Я проснулся на другом конце города спустя несколько недель - я не помнил совершенно ничего, кроме тех снов о каштанах. Запись, из которой я не смог разобрать ни слова, была единственным, хоть и косвенным свидетельством того, что я тебя не придумал.

У меня была сестра, но она умерла в детстве. Нет, на самом деле, я не мог ходить до девяти лет, и каждый день делал миллион подходов к турникету - кстати, он был из такого жуткого дерева, что ладонь всегда была в занозах, - чтобы только обходиться без коляски и костылей. В девятнадцать я спас трех тонущих детей. Естественно, в ледяной воде зимой. Потом я переводил Воннегута, когда он путешествовал по Европе: да, я говорю на шести языках - нет, извини, совсем не знаю датского. Позволь я тебе помогу. Да, я обязательно позвоню - хотя лучше ты мне. Я не хочу тебе никак помешать, а ты наверняка позвонишь вовремя. Конечно. Да. Извини. Пока.

На темном асфальте белели пятна грязи. Засыпанный перхотью, унылый и больной, мальчик Гоша семнадцати лет крутит педали. В Комарово началась осень. Дачники уехали – остались только Гоша, его бабушка и несколько других семей, в которых либо все слишком хорошо, либо все плохо, как у Гоши, или даже хуже. В земле много червей – перед тем, как замерзнуть зимой, она влажная от постоянных дождей, и в ней бурлит неприятной природы жизнь. Вечера очень холодные, и бабушка заставляет надевать толстый свитер. Велосипед – единственное настоящее развлечение Гоши.

В окнах маленького дома за станцией свет не горит уже две недели. Девочка Катя, которая поступила в университет этим летом, уехала учиться, а ее родители обещали приезжать иногда на выходные. Поздним вечером Гоша отправляется туда, смотреть в окна и искать свет. Оказавшись у нужного дома, Гоша мычит. Летом его слышали родители Кати – они выносили больному мальчику конфеты, которые он, неловко разворачивая фантики, съедал здесь же. Бабушка не разрешала есть конфеты, но благородные, как думал Гоша, Катины родители знали лучше. Сейчас он один, но все равно мычит – где-то далеко девочка Катя думает о своих тетрадях и том, как ей не хочется ночевать дома: другие дела!

Мальчик Гоша стучит в калитку и на его спине проступает шерсть. Мальчик Гоша лает собакой и бежит домой, забыв про велосипед, который всю ночь пролежит в траве. Утром роса выступит и на холодной железной раме. Он, не снимая шерсти, обгрызая ложку, будет есть бабушкин суп тридцать три дня и тридцать три ночи, а потом вдруг выздоровеет и улыбнется. Все будет белым, и в Комарово останутся только почтальон и проезжающие мимо поезда: снег спрячет велосипед, росу и фантики от тех конфет.

Квартира в переулке у рю Монтань: высокие окна, унылые лица, неприятная очень тишина. Вчера было прекрасно, трогательно, мило – мы непредсказуемо оказались у Джо, американского фотографа, который когда-то был военным корреспондентом, а теперь театральный художник: я подружился с ним, когда будучи третьим по счету продюсером ультрасовременной постановки австралийского хореографа для одного из местных театров, предыдущие двое не выдержали градуса идиотизма, а Джо терпеливо ждал, когда же ему заплатят, я должен был языком высокой дипломатии убеждать его подождать денег еще. На сцену выпускали гигантских крыс, которые изображали большевиков, у женщин на голове были лягушки, мальчики бегали практически голые, забрызганные якобы кровью, притом танец был поставлен гениально, сложно и красиво. Джо прекрасно все оформил, и мне было стыдно все то время, пока деньги для него не нашлись.

Настя, дочка российского атташе по культуре, которая оказалась неожиданно со мной любезна на вчерашней тусовке в Шатле, сначала отпиралась: болит голова, пойдем лучше посидим в ресторане, папа, – потом поехала. Вчера, то есть, десять часов назад, была прекрасная компания, сейчас – развалины. Остались Дженифер (толстая), Сьюзан (ужасно неестественная, девочка, помешанная на том, как стать супердевочкой), Джо (не по моей части) и молодой итальянец, танцовщик, которого, по-моему, зовут Стефано, но Джо называет его Джекки. Настя вяло пыталась, перед уходом в многообещающую парижскую ночь, забрать меня – я не понял, к себе или ко мне – отказался. Теперь знаю: зря.

В восемь утра по Парижу, в десять по Москве начался парад на Красной площади. Я проснулся на гостеприимно разложенном, наверное, хозяином диване – в другой комнате происходил завтрак. Дали водки: я сослался на День Победы. Немного покопавшись в телевизоре на кухне Джо, я настроил Родину, – маршировали десантники. Пролетали самолеты, играла карикатурно русская музыка. У меня происходил патриотический подъем. Дженифер и Джекки явно испытывали культурный шок, – я оправдывал все штампы по поводу русских: кукурузным хлопьям на завтрак я аккомпанировал “Столичной” (дерьмовая водка, другой у Джо не было, но и на счастье: именно “Столичная” – тоже штамп), слушал почти что Калинку, вяло, с трудом преодолевая лень, угрожал, что моя Родина их всех завоюет: танки и самолеты, правда, были убедительные. Парад как обычно кончился ничем – подъем продлился недолго.

От общего избытка чувств я ушел в туалет как только началась следующая программа. Хотелось посидеть отдельно. Я задал себе традиционный утренний вопрос: “Есть ли у меня большой талант, и если да, то в чем?”. Ответа не было. Для повышения тонуса я представил, как получаю Пулитцера или Нобеля, и бесконечно большое скопление людей аплодирует стоя. Мне стало легче, и я вернулся к людям. В голове звонили колокола. Хотелось крепкого чаю и лимонного пирога.

Я видел как-то настоящего гения. Были разные талантливые люди, но гений только один. К несчастью, хотя я всегда мечтал смотреть на то, из чего вылеплены суперлитераторы, это был художник. Мы встретились в Вене, когда я еще якобы разбирался в ИЗО. Все было завалено эскизами, гений – красивый старик, его жена, похожая на русскую дворянку в эмиграции, при этом вполне советская женщина, предлагала чай, рассказывала истории, говорила низким спокойным голосом. Было много иностранцев, поэтому все, даже знавшие русский гений, его жена и я, говорили по-английски. Он – с ошибками и почти без акцента. Она – правильно, но в русской фонетике. Старик, у которого еще и был инсульт, был гений в образе гения – он мало говорил, дергался, у него западала верхняя губа, закручивалась куда-то вверх после трех-четырех предложений, и каждое его слово было про искусство. Какой нечеловечески прекрасный пиар! И это был безумно дорогой гостиничный номер, с драконами, разрывающими пасть другим драконам в бронзе, за это все платил какой-то фонд, а немцы, французы и англичане не могли дышать даже, когда говорил гений. Гений! Как же можно!

Я вспоминал этого художника, который совсем недавно умер, и думал, что могу не успеть все хорошо устроить. От этого было тоскливо. Я никого не люблю, меня не узнают на улицах, у меня нет нормального дома и вечно не хватает денег. Круг проблем значительный, почти экзистенциальный. Зависть к старику-гению, который хоть и умер, но продолжал своим успехом меня раздражать, не переставая вызывать бесконечного уважения, была если не просто черной, то хотя бы черной иссиня – так я думал, задерживая себя на том, что слово иссиня мне не приходилось использовать со школы. Джо и другие все еще сидели на кухне. Толстая Дженифер ела сэндвич, Сьюзан, в которой после завтрака я начал находить что-то интересное, стояла у окна не делая больше ничего, Джекки, он же Стефано, прогуливался возбуждающей любого, кто не знаком с искусством балета так близко, как я, походкой: прямая спина, уверенная но не используемая гибкость тела, – Джо смотрел на него не без интереса.

Я уехал от Джо довольно быстро, на всякий случай договорившись со Сьюзан о встрече. Уже у себя я, по-моему, рыдал от безысходности, – я всем рассказал, что пишу великий русский роман, но работа шла безумно медленно, и разочарование в той или иной форме было неизбежно. Я ни в чем не умею ставить точек, даже запятых, и это мучительно больно – заканчивать что-то. Даже эту короткую историю мне никак не оборвать. Я позвонил Насте и объяснил, что у нас высокие отношения. Для нее это был, похоже, сюрприз. Затем я выпил весь виски, что оставался дома, и уснул. На следующее утро мне позвонил Джо: его обокрал Джекки. Сьюзан, с которой я говорил позже, сказала, что Ширли Маклейн, как она узнала в Интернете, по утрам заливала кукурузные хлопья водкой. Я почувствовал, что мою национальную идентичность ставят под сомнение, и на всякий случай послал Сьюзан в жопу. Так мы попрощались. Подумав, я набрал ее номер, и послал ее контрольно нахуй. Вставало ленивое французское солнце, парижские велосипедистки гремели на улице. Приехавшая вскоре Настя диктовала первые строчки.

У каждого своя

Читать по ссылке:
http://sashapale.wordpress.com/2009/09/01/у-каждого-своя/

Читать по ссылке

Год и две недели я думал, что она умерла - вернее даже, погибла. Может быть, ей стало жаль, что кто-то все же за нее переживает - дождливым ленинградским утром я получил от нее сообщение:

В узких кругах меня часто спрашивают: как так получилось, что я, двадцатилетняя девочка из Москвы, вместо того, чтобы и развлекаться в своей Москве, торчу в Иране и играю в революцию. Вообще, ребята, надо сказать, что по целому ряду причин. Во-первых, конечно, это огромный fun. Девочкой мне здесь нельзя, поэтому огромный ресурс для кросс-дрессинга: я стригусь под мальчика, одеваюсь под мальчика, и слава богу, с моей комплекцией это не очень тяжело. Во-вторых, я подпольщица, с тремя разными паспортами на разные имена и - не хочется, конечно, повторяться, но - даже пол в этих паспортах разный. Орландо, Стамбул, британский посол, книксен Вирджинии Вулф.

Очень хорошо помню один мой детский кошмар: когда мама и папа приходили сказать спокойной ночи, прощались, уходили, я представлял, как в другой комнате они снимают лица, и там, под кожей, губами, глазами, - щупальца. Или присоски. Или вообще.

Это сквозной, как оказалось, кошмар. Теперь я вместо щупалец представляю разные другие вещи. И уже не у родителей - годы не те. Мне иногда по вечерам страшно одиноко, и как будто нет друзей. Еще бывает хочется выбежать из машины, когда за рулем друг, и все остальные пассажиры - друзья. Потому что нам не объясниться никак: мешают присоски. Или другое.

Самое страшное при этом впереди. Выбежать из машины: там поля, леса, снег, белым бело. Пять минут, коленки, дышу уже тяжело, ведь зима. Где-нибудь в тишине, когда вокруг только деревья, сорвать с лица кожу - найти там такие же жуткие щупальца. Или присоски.

Во дворе на Большой Морской улице прорвало однажды трубу с горячей водой. Кипяток растекался под землей, какое-то время никто и не знал, что произошло. Затем по тому, как и где таял снег, все стало понятно. Аварийные службы начали операцию двумя днями позже - до этого во дворе стояла прекрасная, совершенно не зимняя погода. Дворник рассказывал, что вылезли дождевые черви. Я ждал травы и листьев на деревьях. Во дворе на Большой Морской улице открылся оазис лета. Или хотя бы весны.

В жизни, я думаю, не действуют правила достижения успеха. Особенно дурацкие, вроде тех, в которых нужно чего-то сильно хотеть, чтобы это случилось. Я, например, люблю лето, но не настолько, чтобы разрывались трубы. И мои соседи тоже. Это делает задачу только сложнее - я знаю, чего хочу, но это далеко не гарантия, не правило и не лучшие практики. Впрочем, сидеть и ждать, пока, наконец, начнется мое лето, тоже неконструктивно. Произведение искусства - это то, чего раньше не было, и что теперь есть. На зачатие, роды и первый крик отводится год с сегодняшнего дня.

(заметки к)

Кэтрин говорила по-русски почти свободно, хотя и с заметным акцентом. Языку ее учила бабушка, которая сама в России никогда не была, но ее мать, настоящая княгиня, бежавшая от ужаса жизни страны тогда уже Советов в восемнадцатом году, Родину любила бесконечно и своим ирландским детям рассказала, как в соответствии с правилами русской грамматики спрягать, склонять и главное - с какими словами проделывать эти процедуры. Мама Кэтрин, уже американка, обожала Толстого и Чехова, пекла блины и даже варила щи - ее муж, очарованный культурой старой России, разрешил их дочери взять дворянскую фамилию предков: получилась Кэтрин Страхов, к двадцати трем годам красивая журналистка из Нью-Йорка, темноволосая, белокожая, почти редактор секции культуры большого журнала.

Когда-то давно Кэтрин заехала в Петербург на пару дней. Благотворительный фонд, которому покровительствовал ее старый нью-йоркский знакомый, устраивал большую презентацию: детям из школы ИЗО вручали стипендии и рассказывали про удивительные возможности американского образования. Все спонсоры быстро оказались пьяные, Кэтрин, поначалу с энтузиазмом опрашивавшая их о целях, задачах и методах фонда - у нее было ощущение, что может получиться статья о русско-американском диалоге - обнаружила, что никто ничего не может объяснить, причем по ряду причин: водка, нарушения информационного обмена между фондом и спонсорами, другие дела. Она откровенно скучала, выходила на улицу, глубоко дышала морозным петербургским воздухом и представляла, как когда-то ее предки катались в каретах, пили шампанское, звали цыган и играли на роялях.

Егор обратил внимание, что в ее языке были очень книжные, давно уже не употребляемые слова. Кроме этого, Кэтрин делала очаровательные оговорки. Егор деликатно исправлял ее “играли пианином”, “иракчанки”, “гениалический”. Он, впрочем, исправлять не хотел - Кэтрин настаивала.

В тот самый вечер, когда американские акулы капитализма со злыми пьяными глазами смотрели друг на друга в зале художественной школы, Кэтрин и Егор помчались далеко за город, в место, которое она назвала: Каменная гора. По дороге она объясняла, что там была усадьба ее предков, и что ей обязательно нужно увидеть, что это такое. У Егора было нехорошее ощущение какого-то оккультного ритуала, хоть он и понимал, что желание Кэтрин вполне естественно. Принимая во внимание символизм момента, Егор готовил себя к самоварам, истерическим крещениям в деревенской церкви ночью, слезам, звонкам маме в Калифорнию, карикатурным крикам Oh My God.

Стоял очень сильный мороз. Кэтрин была слишком легко для такой погоды одета - какое-то пальто с большими пуговицами и совершенно не подходящая шапка, из под которой выбивались ее длинные волосы. Они долго ходили по парку, который с огромным трудом разыскали, забрались в дом, заброшенный и унылый. Водитель Костя, приставленный к Кэтрин питерским бюро ее журнала, как будто с радостью принявший участие в безумном ночном путешествии, убедил ее пить водку, чтобы не мерзнуть. Костя кричал, что она русская, наблюдав, как и сколько она берет на себя: Кэтрин улыбалась и говорила с Егором почему-то по-английски.

Насмотревшись на дом снаружи и изнутри, Кэтрин и Егор гуляли по лесу, полю, замезршей реке - все это, похоже, когда-то было усадьбой, о которой они говорили и мечтали - Егора тоже охватила эйфория. Они поднялись на холм, днем оттуда можно было видеть все, что они прошли. Ночью, впрочем, ничего было не разглядеть и оставалось только догадываться о бескрайних просторах угодий прабабушек и прадедушек Кэтрин.

- У них даже снег был свой! - сказала она, и Егор не знал, плохой ли это русский или просто искренний восторг.

В машине на пути в Петербург Кэтрин, стесняясь немного Кости, целовала Егора. Он целовал ее в ответ, списывая, впрочем, происходящее на радость ее воссоединения с культурой предков. Кэтрин Страхов, американская княжна - он говорил ей, что это звучит слишком высокохудожественно, чтобы быть правдой. Она отвечала, что не уверена, что может сослать его за такие слова в Сибирь, но обязательно наведет справки.

Егор не видел Кэтрин больше года. Именно в тот момент, когда он перестал ее даже вспоминать (что, учитывая обстоятельства, было не так и просто), американская княжна Страхов позвонила. Они договорились встретиться через неделю в Москве: Кэтрин срывающимся от энтузиазма голосом объясняла про нетелефонный разговор и ненормальный бизнес. Егор не стал в этот раз поправлять “ненормальный”, потому что одним росчерком это слово в подходящий перевод enormous не превратить. Больше ненормального бизнеса его заботило, нашла ли Кэтрин в архивах фамильный герб, печатает ли она его на визитках, и есть ли на нем медведь. Он дал себе слово вернуть Кэтрин шутку про Сибирь, пусть и любя.

Ребята, я очень люблю Петербург. И упоенно рассказываю классические анекдоты про толстых теток, которые срут в лифте и говорят мальчикам, которые там же курят: “Сразу видно, Вы не ленинградец”. Мне нравится быть здесь местным - ходить по улицам пешком, в метро кататься - нравится. Петербургом, впрочем, дело не ограничивается: в каком-то смысле меня даже можно назвать патриотом родной культуры, хотя родного государства вряд ли. Я думаю, если меня разрезать, выяснится, что изнутри я выкрашен хохломой. И на вкус пряничный. Мне нравятся русская литература, русское ИЗО, русское непонимание смысла жизни. Я горжусь Битовым, Платоновым, разными другими соотечественниками. Я очень стеснялся, когда на приеме у посла России в Лондоне жена посла, услышав, как я говорю по-английски, протянула мне руку и начала с Good evening, I am. Я обожаю говорить по-русски и писать по-русски, и как бы я ни любил разные другие языки, и пьяный ни начинал на них говорить русский - тот, который объясняет загадочные души. Мою в том числе. Простите, я в это верю.

Не нравятся мне клише и предубеждения. Когда люди не готовы менять точку зрения просто потому, что не готовы. Я, например, люблю русское непонимание смысла жизни, сам от него получаю странное удовольствие, но знаю несколько черт, которые по умолчанию - при прочих равных - запишу за русскими и запишу с сожалением. Это мое предубеждение - записывать в русские национальные некоторые детали поведения окружающих. Мне за него совестно, но жизнь пока меня не отучила считать, например, дешевый самопиар московским изобретением. Отчасти это самокритика, но bittersweet (переведите одним словом). Как встать между двумя зеркалами: я не хочу верить в предубеждения, но вижу типично русские недостатки, во мне они, конечно, тоже есть etc etc. В онтологическом плане матрешка - одно в другом.

Мне кто-то говорил, что Citizen K - хороший журнал. Первый выпуск, который я читал, - последний, февральский. Там есть очень красивые фотографии (Ахмадуллина со следами помады на бинте вокруг рта) и везде, где не картинки, душные тексты. Планку духоте задает главный редактор в своем обращении. Номер посвящен Лондону. Редактор рассказывает, как на Новый год оказался с женой в этом прекрасном (для меня город любимый так же, как Петербург) месте, - бежали, взявшись за руки, колонна Нельсона, Трафальгарская площадь, красота. Автор аккуратно указывает, что все знает, все умеет и везде свой. И в авторитетном перечислении конкретных особо прекрасных мест у него появляется Kensinghton. Ребята, ну нам-то всем известно, как правильно пишется Кенсингтон. И мы все видим лишнюю h. И это не мое занудство: это глупый редакторский понт, от которого тошно.

А вообще, я не знаю, где сейчас берут хорошую периодику. Посоветуете?

И ВООБЩЕ

другой короткий рассказ


По шкале позорности это может быть пять или даже шесть из десяти. И вроде бы ничего предосудительного я не сделал, но вот увидите - я выберусь отсюда, и все, кто окажется за дверью, будут снисходительно улыбаться. Смотреть сверху вниз: “Мы-то не застреваем в кабинке туалета”. И еще улыбаться. Сволочи. И еще те, кто не проследили за тем, чтобы замки работали. Тоже сволочи. Хоть и улыбаться будут только потом, когда узнают, и сейчас я их не увижу.

Что делать? Не стоять же просто так все то время, пока сюда идет гуру молотка, пилы или чего-там нужно, чтобы вырезать застрявшего в помещении метр на метр человека - я закрою лучше крышку унитаза и сяду. Самое мерзкое в общественном
туалете то, что даже когда все вроде бы чисто и аккуратно, обязательно, в этом можно даже не сомневаться, на щетке, которой полагается чистить рабочую поверхность, куски говна. Вроде бы зачем пользоваться щеткой, если это общественный туалет? И уж тем более ее потом не мыть. И вообще.

Я сижу на крышке и думаю об этом говне, из-за него мне мерзко, прямо невыносимо. Жду, когда вытащат. Застрявший в кабинке туалета в дешевом итальянском ресторане человек, думающий о говне. Подпись к документальному фотопортрету. Слепок эпохи. Трагедия поколения.

Мне приходилось бывать в дурацких ситуациях и раньше. Первый раз я застрял в туалете, когда мне было пять. Я был очень нервный ребенок, у меня сильно потели ладони, ручка замка выскальзывала, я вытирал руки, пробовал опять, ничего не получалось. Мы с мамой были в гостях. Тетя Полина объясняла мне, что нужно делать, чтобы выбраться. По-моему и она, и мама боялись, что я просто начну биться об стены в приступе бессилия. Потяни дверь на себя, теперь медленно поверни ручку влево, я вышел в итоге мокрый от страха весь, а не только ладонями.

Я когда-то думал, что если Бог есть, он должен разговаривать с паствой так, как тетя Лина тогда со мной. А никак не угрозами, потопами, громом и молниями. Хотя, вообще, Бог – это непостоянная история. Вот сейчас, например, я склоняюсь к тому, что Бог должен быть девочкой. Но эта точка зрения тоже не на совсем.

Были и более памятные страницы биографии. Кстати, я где-то читал, что перед тем, как уйти в отставку Тони Блэр пригласил к себе Гордона Брауна, чтобы согласовать все маленькие откаты, которые вместе - преемственность власти. Выпили по стакану воды, изрисовали линованные листы, Гордон попросился пописать и застрял. В статье об этом сообщалось, что “джентльмены посмеялись над нелепой ситуацией”, когда “все разрешилось”. Я уже тоже хочу смеяться над ситуацией. Когда она разрешилась. Но никто не идет. И я не слышу звуков маленькой стройки - жжж, тктктктктк, рррр, ххххх, - под дверью.

Один раз было еще страшнее, чем в пять. Мне было, по-моему, семнадцать. И мне нравилась одна девочка. Мы пошли в кино, фильм был ужасно безвкусный, нужно было, чтобы разыграть правильную карту, заесть его чем-то еще. Мы вышли из зала, условились продолжать. Я в туалет, - интермеццо. Внутренне зафиксировал: все идет как надо. Писал с ощущением правильного курса. Дергал дверь. Она не поддавалась. Защелку было не вытащить. Я представил, какой кошмар наступает: набирать номер, объяснять, что я чуть-чуть задержусь. Даже как-то все похолодело. Потом я вспомнил, что говорила тетя Лина: потяни дверь на себя. Чудом все обошлось.

Сейчас испытываю противоречивые чувства. Люди, конечно, как были мне ненавистны, так и остались. Я перепробовал практически все способы излечения от этой ненависти. В какой-то момент, чтобы чуть-чуть больше привязаться к окружающим, я даже дал себе слово дрочить только на тех, с кем знаком лично. Тоже не сработало. То есть, эта туалетная сцена имеет какой-то скрытый символизм, - не хочешь дружить с другими ребятами, вот и сиди так, чтобы под носом у тебя щетка в говне. Естественно, один. Причем по какому-то нелепому стечению обстоятельств совершенно пьяный и очень далеко от дома. Я сегодня утром шел по Холборн-стрит и звонил Кате, но я не могу сказать, о чем мы говорили. Причем непонятно до конца, что это: я звонил от безысходности, от того, что хотел говорить именно с ней, отчего, почему, - только вопросы. Господи, Катя, у нас вообще одни вопросы. Потому что в туалете один раз в миллион на этой дурацкой щетке нет говна. С тобой такая же лотерея. Только я в тебя немножко верю. Хотя, эй, я надеюсь, я не сказал этого по телефону. Впрочем, дерево исходов богатейшее.

Черт. Вынужденное одиночество - это философия-amateur. Надо чем-то себя занять, чтобы не сойти здесь с ума совсем. Постучать еще раз в дверь. Услышать, что принимающая сторона помнит о том, что я есть. Хотя никакая она не принимающая - принимающий я. В кармане еще немного осталось, - дорога к Дао.

Я помню номер наизусть. Нужно только, как в классическом анекдоте про заик, не запнуться в первой фразе. Выбрать самые простые слова и их произнести уверенно. Потерявшихся детей, кстати, учат звонить родителям и называть четко адрес. Потерявшийся, также, как и принимающий, - это я .

- Катя, если что, я в третьей кабинке.

МНЕ НЕ ВСПОМНИТЬ
(записка наверх)

Короткий рассказ


В первую нашу встречу я был безумно пьян, во вторую болен, в третью - и то, и другое. После таких неудачных залпов - пьяный, больной, пьяный и больной, - я уверился в том, что на пике формы Катю не увижу: испытания делают человека прекрасным, и мне, чтобы быть собеседником, а не злым обмякшим телом в углу, необходимо работать. Один раз мы встретились в разгар моего бронхита - тогда я как раз решил, что стоит попробовать залить дурацкий кашель виски, и сосуды скажут мне спасибо. Она была не одна, я тоже: мы улыбнулись друг другу и остались в разных углах бара. Я прокручивал в голове, как можно оправданно оказаться рядом с ней и невинно поддержать беседу, которая может случиться между двумя любыми хорошими знакомыми. Которыми мы в принципе не являлись. Факт такой беседы при этом мог бы спровоцировать переход на новый статус. В итоге я решил, что не сейчас - то есть, не тогда. Не знаю, почему. Это все - удивительный ход рассуждения для пьяного человека.

Мы познакомились два месяца назад, - нас, по-моему, представил друг другу приятель, который вернулся из Бельгии, где жил целый год. Он устраивал вечеринку.
Я пришел туда совершенно пьяный, и, когда она предложила сигарету, поджег фильтр, и жутко неловко затем его тушил. Катя много улыбалась, болтала со мной о каких-то глупостях. Она смеялась и спрашивала, что такое я курил до, что теперь не могу курить даже простую сигарету. Я про себя думал, что шутка дурацкая, но настолько сильно злился на себя, что контраст выгодно оттенял все ее реплики - даже очень неудачные. Она на самом деле поразила меня с самого начала: просто потому что была самой красивой. Это на бумаге, да впрочем и устно звучит дешево: самая красивая. Никакой заслуги в этом как будто бы нет - красивая и красивая, вроде как золотые зубы. А в жизни это производит впечатление. Когда на тебя кто-то смотрит так, что ты говоришь “ах”, но с закрытым ртом. Или улыбаешься, но губы не двигаются. Мне кажется, что именно так организм реагирует на настоящую красоту. Рефлекторно: как молотком по коленям.

Тогда американские праймериз еще не кончились, и я говорил о Бараке и Хиллари. Быстро обнаружилось, что у Кати есть любимый американский президент, - и это драматически оказалось вполне сопоставимо с золотыми зубами, - не знаю даже, что и важнее. Я сказал, что демократы мне симпатичнее, потому что их риторика всегда носила возвышенный характер: например, определение доктрины Клинтона появилось после одной из самых последних его речей, - ну разве не метаполитика? Катя говорила про то, что придумывать правила гораздо интереснее, чем их потом соблюдать. Был тезис про Рейгана, который я не запомнил. Это было не на уровне анализа, это были впечатления, может, даже, про то, как хорошо быть актером и оттого казаться таким, каким нужно казаться, но все равно - любимый президент.
Я прощался с Катей, к счастью, на другой ноте: воспитанные люди всегда могут поговорить об общих друзьях. До следующей нашей встречи - все они должны были быть случайными, хоть я и не знаю, отчего, - оставалось две недели.

Затем были Уорхол, убогость музыкального театра с точки зрения философии, алкоголизм как фактор личностного роста, Париж 20-х, - Катя разговаривала обо всем абсолютно владея темой: и мы сходились во мнениях. Она много курила, еще больше мы смеялись - над непонятными вещами. У меня возникало удивительное ощущение прошлого: когда смотришь фильмы и читаешь книжки о том, что было в 60-е, 50-е, вообще любые ушедшие годы, всегда кажется, что там никто никуда не торопился, чуть ли даже не чувство предрешенности у всех героев, - так и с Катей. Это было особенное время. Время, в котором время шло по-другому.
Хотя иногда я встречал ее, но мы только здоровались. Иногда она как будто меня не замечала.

Однажды мы с Катей окажемся в одном поезде, который едет очень далеко. Потому что мне кажется, география пока против нас. Это необъяснимо, но так: мы постоянно расходимся. Единственное - я немного боюсь ее не узнать: даже напрягаясь, я не могу вспомнить никаких черт ее лица, только что-то очень общее. И, к сожалению, никто из моих друзей тоже не может ее описать, - как будто бы никто ее не видел.

Я рад тому, что помню ее голос. В один из разговоров - когда мы натурально обсуждали устройство мира - она сказала мне как будто предостерегая: "Бог - говно". И по этой фразе, произнесенной вновь в той интонации, я ее и узнаю. Катя.

Обманутые ожидания - это повод для переживаний: либо все вокруг жуткие, либо ты ожидаешь неправильно, чуть ли не не умеешь ожидать. Иными словами, в обманутых ожиданиях нет и не может быть хорошего - кажется, так, но на самом деле, все совершенно иначе.
Обманутые ожидания отличают человека чувствующего и мечтательного, и если бы не они, циничных и желчных людей, у которых самое прекрасное на свете чувство юмора, не было бы: они все вырастают из трогательных, у которых внутри вибрирующие струны, и двигатель роста, - обманутые ожидания.

Журнал Х. издается на тысяче языков и в миллионе стран мира: чего только не говорят об этом журнале, он и формирует образ успеха, и что-то про икону стиля, - почти культовая вещь, хорошо и со вкусом поданный глянец, - редко кто скажет плохо. Главный редактор ж-ла Х. в России, - женщина известная и, говорят, умная.
Мы с ней имели очень короткий деловой контакт: в Петербурге намечается проект, который может быть совместным. Все предварительно обсудив условились: нужно выслать ей скан официального письма, - так дело получит ход. Нет проблем - вышлем.

Скан, естественно, идет прикрепленным файлом: картинка. Мэйл отправлен, просим подтвердить, она отвечает:
"Большое спасибо, но нельзя ли прислать так, чтобы письмо было не вверх ногами? Пожалуйста, вышлите еще раз".
Я зачитываю это коллегам, коллеги пересказывают друг другу. Все хохочут. Секретарь придумала гениальную шутку: перезванивает тем, кто отправляет ей дурацкие факсы, и говорит, что они пришли вверх ногами, и надо послать опять.

Обманутые ожидания здесь - в миллионе разных вещей. В том, что стоящие вроде бы люди на самом деле беспомощные, в том, что Ваши способности не ключ к успеху. В том, что иногда прекрасные вещи создают бедные духом и талантом люди. Или, что страшнее, они руководят теми, у которых и дух, и талант, теми, кто на самом деле создает прекрасные вещи. И общественное мнение - это сплошное Обманутое Ожидание, жуткий ОбОж.

Тем, кто думает, что великие журналы о моде, - это храм, и собраны там ангелы, все понимающие, знающие и чувствующие, хотя бы просто профессионалы, предстоит разочароваться. Или повзрослеть.
Тем, кто думает, что такие ангелы работают хоть где-нибудь - тоже.

Важно вовремя это понять и помнить, что любая работа - крест, и любые коллеги - он же.
Важен только личный интерес и стремление делать хорошо, через эти кресты переступая.
Но понять это все можно только обманувшись. И взяв вибрирующие внутренние струны в руки.

Слава - это всегда загадка. Когда протягивают руку и говорят: Женя, - задача только определить пол. Евгений или Евгения. Ясные и простые Петя, Витя, Костя, Маша и Наташа. C ними всё понятно, даже пол - сразу.

Слава - это и Вячеслав, и Святослав, и Ростислав. Еще Владислав, когда мальчика с таким именем в паспорте раздражает представляться Владом-Владиком.

Егору пришлось переспрашивать:

- Это от какого имени?
- Вячеслав.
- Ну теперь, когда я все-таки знаю Ваше имя, можем иметь дело.

Вячеслав, слегка смущенный, ответил фразой, никак не подходившей ко всем уже сказанным:

- Анна в замешательстве.

Егор, очевидно, был готов подыграть:

- На перроне курил солдат.

Дальше как будто партитура:

- Она на грани помешательства
- И никто не виноват.

Небольшая пауза. Вячеслав сказал:

- Окей.

Улыбнулись оба. Егор передал деньги, - на купюрах только единицы и длинные нули, крупный номинал. Назад черный пакет с названием какой-то водки. Разошлись там же, где и встретились: в арке неприлично петербургского двора, - колодец, два окна на два окна.
Егор подождал пять минут. Этот непонятный Слава - Slava Who, как назвал он его про себя, наверняка уже достаточно далеко. Можно идти домой и не вести никаких бесед. Только бы без бесед.

Неожиданное потепление в сентябре. Егору жарко: свитер с высоким воротником под легкой курткой оказался лишний, - вечер очень приятный, удивительно спокойный, что совсем не по-петербургски. Здесь осенью нужно бояться ветра, дождя стеной, просто холода, жуткого холода, оттого холодных рук и вечно забитого носа. Нужно бояться, но сейчас не страшно: Егор почти счастлив этой радостной красотой, - не красотой страдания, которая в Петербурге в ужасную погоду всегда.

Прекрасный сентябрьский вечер на Мойке, - Егор шел по набережной, мимо дома Пушкина, мимо Капеллы, свернул на Дворцовую площадь, затем под аркой Генерального штаба, до перекрестка, повернул направо, чтобы пройти по самому тихому и странному, пустому и трагичному отрезку Невского, где почти никого и огромные витрины, даже кофейня за стеклом в три человеческих роста. Он уже почти у Адмиралтейства, здесь свернул на Малую Морскую, прошел три дома по четной стороне - во двор, лестница, дверь, квартира.

Непонятное ощущение свежести. На кухне все очень аккуратно: почти идеальная чистота. Книги расставлены ровно, над столом полка. Егор достает из пакета четыре толстых тома - это Филип Рот, Альбер Камю, Дилан Томас (самый тонкий) и Жак Деррида. Пролистывает каждый, затем ставит на полку.
Правильный ответ - Дилан Томас.

Сева был одним из самых элегантных дилеров в городе - он всегда прятал проданное в книги, а пакет с ними снабжал напечатанным чеком: кто написал, сколько стоит, как называется. Его курьеры играли в шпионский роман шефа: шифровки, пароли, безумные места встреч, безумное их время. Егор испытывал смешанные чувства к этому карнавалу: с одной стороны, все тише и проще делать карманами в темноте, на квартирах, в домах. С другой - какое чувство прекрасного у этого Севы: делать так, как он делает.

Чашка крепкого чая, лимон. После Егор разделся и лег в ванну. Выкурил три сигареты и закрыл глаза. Через пятнадцать минут он сделал то, что делал каждую неделю в воскресенье, выкурив три сигареты и промокнув так, как мокнут люди, пролежавшие в ванне пятнадцать минут. Не вытираясь он прошел к большому черному телефону - антиквариат - и через восьмерку набрал лондонский номер, известный ему наизусть.
Он стоял у аппарата мокрый: вода стекала на паркет, волосы были тяжелыми, в голове гудки, вокруг головы тоже, - старый телефон был очень громким и в трубке, и звонком.

Ответа не было - как и прошлые восемь недель.

Егор надел толстый халат и в нем лег на покрывало - не укрываясь одеялом.
Через две минуты он уснул пьяным нехорошим сном.

Пять часов сорок пять минут. Воскресенье.

Мы разговаривали на днях о бесполезном. Дефект русского: нет артиклей определенных и неопределенных, - предыдущим предложением точно не обозначить, что это был не один из миллиона разговоров о пустом и ненужном, это была вполне осмысленная и оттого состоятельная беседа о том, что существует само для себя, - о том, что бессмысленно для мирового общественного процесса. Я болтал о своём: по-моему, армия и культура принципиально сходятся в том, что считают себя важными для всех, в то время как на деле оказывается, что нужны они только себе. Девочка, с которой я разговаривал, - о своём: филология, в которой ее мама, похоже, гуру, не имеет никакого выхода в жизнь. Выход куда-то высоко, в небо, звезды, нам здесь его не видно.

По пути домой - у меня был почти классический маршрут экскурсии по Петербургу - я думал, правда ли филология такая грустная наука. Появился даже какой-то личный интерес: я только по стечению миллиона нелепых обстоятельств сам не оказался когда-то на филфаке, а в свете всего сказанного выяснилось, будто бы это провидение и счастливый случай. А не нелепые обстоятельства, как я думал раньше. Я мечтал о том, что называется наукой о языке. Мне казалось, что это бесконечно интересно. И, честно говоря, я в этом уверен до сих пор.
Бесполезно? Пусто? В звездах? Не может быть.
Словосочетание практическая филология похоже на каламбур, причем неудачный. Прикладная филология еще веселее. То есть, каламбур едва ли не удачный. Нелепостью этих фраз почти доказано - никакой пользы. Филология нужна только высоким лбам. Так все же счастливый случай, провидение?

В химии можно опускать бумажки в колбы, так узнавать, что же внутри. Филология, может быть, единственная бумажка, которую Боженька нам вложил в ладошку - чтобы хоть чуть-чуть разбирались, что, где и в какой концентрации. Подставляй слова, когда не знаешь, что думаешь на самом деле. Подставляй, когда фраза говорит не то или говорит недостаточно. Подставляй, пока не почувствуешь, что слова на месте, и с ними только лучше. Это и есть практическая филология. И прикладная тоже.

Мы шли по улице. У меня мерзли руки. Шел дождь.
--
Мы трогательно шли по улице. У меня трогательно мерзли руки. Трогательно шел дождь.

Все понятно. Мысль теперь законченная. Настроение, цвет, свет - есть.
Я в качестве бумажки научился использовать только “трогательно” и теперь так читаю пустые фразы, но у меня неправильное образование и спасают только интересы. Профессиональные филологи знают тысячи слов, которым можно искать место. Они разрезают предложения, ищут связи, и даже пустоты в текстах находят точно. И этому умению стоит завидовать. Филологи, наверняка, понимают себя так, как никто другой - у них богатейший аналитический инструментарий.

Или нет. И я этой огромной занудной тирадой пытаюсь оправдать бесполезный труд тысяч человек. Трогательно оправдать. Трогательный труд тысяч трогательных человек.
По сути это, конечно, не важно. Важны только белое вино, теория искусства, визитные карточки из толстой бумаги, почти картона, и короткометражки Гринуэя. И, конечно, социальная антропология. Важно только то, от чего самому хочется сказать ах.

Привет.

Нужно быть очень городским, чтобы получить удовольствие от леса. Бестолково ходить от дерева к дереву, дышать звенящим воздухом, в котором туалетный запах: в городах елками пахнет только у таксистов особого жанра и в местах, где решаются вопросы, которые не решать нельзя, - мерзкие в голове параллели. Охать, цокать, природа, красиво, корни, сучки. Идти то быстро, то очень медленно. Прибавлять шаг, когда мертвое дерево. Или следы, брошенные дома, неожиданные открытые пространства - поле, маленькое поле, просека из неизвестно откуда в неизвестно куда.
Идти в лес лучше после сильного дождя. Настолько после, что ожидается повторение. То есть, резиновые сапоги, куртка с капюшоном. Брать провожатого, седого, как будто знающего про травы, поля, реки, озера, медведей.
И самое прекрасное - верить всему.
- Это подосиновик, - говорит старик.
- Так вот это и есть подосиновик? А как его от подкедровика отличить?
Старик смеется, говорит нет такого гриба, нечего и отличать. Стоишь дураком, улыбаешься, слушаешь, в чем тут особенности, и какая поразительная у подосиновика шляпка. Также с мхом, который растет всегда на специальной стороне, с муравейниками. С птицами, медведями, лечебными листьями лечебных цветков.
Обычно говорят в том же елочном такси: “С вас четыреста”. Мысленно печатаешь в голове старые чеки, - тот же маршрут, было триста тридцать. Нужно сравнивать с какой-то внутренней линейкой всё, что слышишь. “Возьмите лучше эти”, “тут короче”, “ты чудесный”, “нет”, “да”, “хочу”, “не хочу”, - всё к линейке.
Резиновые сапоги, капюшон на голове. Ходить дураком.
Здесь хорошо.

Мы все одинаковые. Страшно даже подумать: вот мои проблемы, самые жуткие проблемы в мире, - а они такие же самые жуткие у всех. И ничего своего, - падаем, танцуем, дышим, вдох, выдох. Так шесть миллиардов. Дайте мне свой угол, где нет других таких же, - провал, нет такого угла. Страшно, очень страшно.

Это огромная проблема для искусства. Напиши гениальную книжку, сними гениальный фильм - люди будут мерять на себя. Столетиями культура в тупике, - от прямых параллелей не оторваться.
Бог, когда делал этот мир, наверное, хотел отвлечься. Вы все достали, я самореализуюсь, созидая, - сказал и ушел на неделю. Лепить и вылеплять.
Принцип большого художника: убежать.
Принцип художника маленького: убежать, чтобы вернуться и рассказать, как дышится полной грудью, когда бежишь.

Искусство реализма было обречено. Можно было сколько угодно говорить: ребята, я пишу не для вас, это исповедь, - читатель все равно ищет в тексте себя. Или ответы на свои дурацкие вопросы. К кому обращается автор? О-ё-ё-й. К себе? К чему-то или кому-то другого порядка? Все же к себе?
Образы становились сложнее. На грани смешного: абстракционизм и эпатажные движения начала XX века возникали как протест против зрителя в сюжете.
Автор не умирал. Автор хотел убить зрителя.

Но это ген или природа, хвост и волосы на ногах. Вроде бы я ненавижу обсуждать свои тексты: их в последнее время нигде здесь и не появляется, - так спокойнее. Будет день - будет великий русский роман, а пока нет поисков и выкапывания человека в буквах. В театре, хоть я и не принимаю на себя ничего художественного, у меня другая работа, чувствуется катастрофа - это зрители. Артисты говорят, что все для них: врут.

Зрителю - картинки. Зрителю - сюжет. Зрителю - собственную маленькую фигурку. Ему нужно с чем-то во что-то ему только известное играть, - это соль художественного всего.

Душу не видно в поступках. Душу чуть-чуть видно в словах: когда человек говорит, самый ее хвостик торчит изо рта.

Мишель Уэльбек живет в Ирландии. Если уж нужно платить налоги, лучше там: в родной для него Франции ставка гораздо выше. Популярный писатель, человек - портфель авторских прав, Уэльбек отказывается от скрытого в разнице между тем, что просит французское правительство, и тем, что получает от него ирландское, налога на национальность.
Хочешь рю де что-нибудь и правильные круассаны по утрам - плати.
Хочу, но денег жалко. Сижу в Ирландии, клевером выкладываю Эйфелеву башню, - так, наверное, отвечает Уэльбек.

В случае с деятелями культуры налог на национальность считается по-особому. Великий российский что? Если музыкант, писатель, ученый - там ужасный конкурс. Плати конкурентами. Великий английский кто? Место почти точно уже занято.
Встать отдельно не получится. В лучшем случае - чуть позади каких-то великих. Великих российских, великих английских, великих каких-нибудь.
С налогом на национальность лотерея - можно ведь родиться где угодно.

Фарух Рузиматов - самый великий артист балета из всех, что родились в Узбекистане. И если бы он не был таким культурно русским, был бы вообще величайший узбек всех времен и одного народа. Только Авиценна в конкурентах - хоть он, Авиценна, и тоже спорный узбек.
Рузиматов уехал из Узбекистана совсем маленький - платить здесь тем, что великий российский танцовщик - звание, принадлежащее, наверное, почти десятку человек. То есть, обратно Уэльбеку - туда, где налоги много выше.

Теперь Фарух Рузиматов великий для всего мира. 26 июня ему сорок пять.